«Мой Артек», Н.Храброва


6

Дружба длиною в сорок лет

Вот сейчас, оторвавшись от детей и от артековских красот, самое время рассказать о Тосе, ибо в жизни каждого из нас она сыграла огромную роль.

Тося высокая, спортивная - и теперь, как сорок лет назад. Нынче, как и в предыдущие годы, она гостила у меня, и я с восхищением по утрам глядела, как обязательно и всенепременно Тося у открытого окна выполняла комплекс нашей старой доброй артековской утренней гимнастики - она называется по-русски «зарядка» и, как я убедилась на примере Тоси, заряжает человека здоровьем, как аккумулятор электричеством.

- Диета, конечно, нужна, - артековским тоном говорит мне Тося, - но прежде всего - зарядка и свежий воздух. И имей в виду - начать никогда не поздно, вот что главное.

В этих словах - вся Тося! Педантичная до чрезвычайности, до щепетильности. Точна, как самые лучшие часы, и обязательна, и верна слову необычайно. Жизненные трудности считает абсолютной нормой, говорит: «А что, неужели ты мечтаешь о тепличном бытии?» Тося категорична, весьма возможно, что чуть суховата. Но какой же это постоянный друг и какой неисчерпаемый источник доброты! Случалось, конечно, она читала ребятам нотации и совершенно зря, только своим личным примером она могла обойтись без всяких нотаций. Каждый день ее жизни я бы назвала, пожалуй, праведным, если бы слово это не было таким старомодным. Лучше скажем - честным и образцовым и не для примера ребятам, и не для показа людям, а вот такая она, так живет, так любит людей, и жалеет их, и хочет каждому помочь. Тося всегда прекрасно одета - и глубоко презирает всякие «взбрыки» моды, побрякушки.

- Мещанство, - говорит, - чушь. Главное - чистота и утюг, чтобы ни пылинки и ни морщинки, и твоя старая юбка каждый день будет выглядеть как только что от портного. Чистота, знаешь ли, действительно залог: и здоровья, и красоты.

Когда-то я внутренне оспаривала ее педантичность и строгость. Теперь я понимаю - это глубочайшая, хоть и совсем простая мудрость.

Войну Тося пережила очень тяжело, была хмурой и неулыбчивой, я только в наши послевоенные встречи поняла, какой славный у нее юмор: взглянет вдруг из-под бровей смешливыми глазами, и мы хохочем до слез над разными нашими, смешными теперь и вовсе несмешными тогда, приключениями.

От Тоси всегда веяло и веет чистотой, порядком, точностью, размеренностью и режимом. Я ей завидую и очень люблю ее.

… В тот день, 19 июня 1941 года, назвав мне растущие рядом с нашей дачей цветы и деревья, Тося сказала вдруг:

- Всё! Теперь и мне и тебе пора… - и исчезла. А я, еще не зная, куда мне пора, чуточку ступила дальше и оказалась лицом к лицу с неведомыми, с невиданными раньше деревьями. У них плотные тёмно-зелёные блестящие листья, несмотря на лазурно-солнечный день в их густоте словно навсегда поселилась мгла. И эта темно-зеленая мгла унизана большими белыми цветами. Цветы царственно-неподвижны, листья не шелохнутся, и я догадываюсь, что эти деревья не шепчут и не шелестят, у них иной способ общения с людьми - они разливают в воздухе тонкий сильный запах.

- Ты что, магнолию в первый раз видишь? - слышу за спиной голос. Оборачиваюсь:

- Так это магнолия?

- А-а, ты - эстонская вожатая, - говорит один из парней. - Ну, ладно, и магнолии, и весь Артек мы тебе ещё покажем, а сейчас поторопись к ребятам, их надо вести на обед.

Мы вместе бежим к дачам, на бегу знакомимся: один из парней - комсомольский работник из Баку, он тоже приехал сопровождающим с азербайджанскими ребятами, но на днях уезжает; двое других - отрядные вожатые Володя Дорохин и Толя Пампу.

Мы ведём ребят обедать в столовую, а столовая находится во дворце. Белое здание с типично восточными башенками, полукруглострельчатыми окнами и дверями - наверное, подражание мавританскому стилю - окружено кипарисами, вдоль стен бордюры пылающих роз. Дворец кажется мне старинным, может быть времён Гарун-аль-Рашида. Хорошо, что дворец достался детям, и вот они устроились тут по-хозяйски и украсили дворец своей юностью, смехом, своими красными галстуками. Веранда, на которой мы обедаем, затенена тентами, бледные солнечные блики лежат на столовых приборах. Воздух, настоянный на запахе моря и роз... Странное ощущение - то ли мы все стали персонажами восточных сказок, то ли мне снится волшебный сон, и вот-вот проснусь и буду горько жалеть, что это был только сон.

До войны оставалось два дня...

После обеда я увожу ребят в их дачу и рассказываю, что такое «абсолют» - так артековцы называют послеобеденный час отдыха: должна быть абсолютная тишина и сон. Я уговариваю их заснуть, прошу не ворчать - артековский распорядок дня отныне для нас закон. Возможно, они и не заснули в тот первый день, но закрыли глаза, затихли в ответ на мои уговоры. Я вижу, как другие вожатые, обойдя палаты, тоже расходятся, и сама убегаю. Чтобы поглядеть на Артек с высоты, я подымаюсь по тропинке - в сторону Верхнего лагеря, на Красную поляну. Здесь в гражданскую войну белые расстреляли красноармейцев. Поляна пустынна, дышит жаром, казавшиеся близкими горы далеки. Вдруг на взгорке замечаю рыжего мальчишку. Он без майки, подставил голую спину солнышку и смотрит на меня угрюмо. Что же мне делать? Налицо - вопиющее нарушение абсолюта, я – как-никак вожатая, но парнишка, во-первых, не из моего отряда, а во-вторых, - советский пионер: имею ли я право делать ему замечание? Присаживаюсь рядом, спрашиваю:

- Почему же ты не спишь?

- А вы кто такая, чтобы спрашивать?

- Вожатая.

- Ну и что? Вы - не моя вожатая. Можете жаловаться моей.

- Не пожалуюсь, я даже не знаю, кто твоя вожатая. А почему ты все-таки не спишь?

- Так ведь обидно же! Я только что приехал, мне посмотреть хочется. И вообще - этот сон и безделье не в моих правилах. Я каждый раз буду убегать с абсолюта, а если кому-то это не понравится, я и вовсе уеду.

- А что твои родители скажут?

- У меня нет родителей, я из детдома. Из Петрозаводска. Вот там красота - там все настоящее: горы, и леса, и озера, и море. А здесь словно раскрашенная открытка.

Ничего себе, homo sapiens! И как с ним разговаривать? Спрашиваю:

- Сколько тебе лет?

- Десять. А вы бывали в Петрозаводске?

- Нет. Но я тоже с севера, и думаю, что там - своя красота, а здесь - своя.

И вдруг мне приходит в голову спасительная идея.

- Знаешь что, - говорю я, - ведь ты меня здорово подведешь, если не пойдешь сейчас на абсолют. Я – из Эстонии, артековских порядков еще не знаю, поэтому сижу тут и разговариваю с тобой, а мне ведь сразу следовало бы попросить тебя не нарушать режима дня.

- Ладно, - говорит парень, - наверное, вам и вправду попадёт от старшего вожатого. Я пойду. Меня Иван Заводчиков зовут. По правде говоря, со мной в детдоме тоже сладу нет. Меня послали сюда потому, что я отличник, и ещё потому, чтобы меня тут хорошенько повоспитывали.

- Ну, так иди и поспи. А после сна хочешь познакомиться с эстонскими пионерами? Приходи к нам.

- Приду.

Кто его знает, почему, но этот строптивец мне понравился. Забегая вперед, скажу, что он сразу подружился с эстонскими ребятами, вечно подбивал их на разные «подвиги», но шалости эти никогда не были злыми, скорее смешными и веселыми. Иван всю войну переходил в тот отряд, куда меня переводили. Так и переводили с условием - «...и заберёшь своего Заводчикова». Я его частенько «пилила», и вожатые были убеждены, что он только меня одну и слушался. Слушался иногда, редко, конечно.

После сна ребята встали по горну, выпили молоко с печеньем и стали искать место для репетиций. На 22 июня, на воскресный вечер назначен день открытия нового сезона лагеря Суук-Су, будет костер, концерт. Ребята говорят, что уже нашли место для репетиций, и тянут меня - ну, конечно же, к магнолиям. Я беру бумагу и карандаш, записываю - кто в каком виде искусства силен. Разумеется, все умеют петь и все танцуют эстонские народные танцы. На том и порешили. Начали репетировать. Сначала под магнолиями, потом на костровой площадке. Спели хором одну песню - слышим аплодисменты: какой-то отряд шёл мимо, заслушался, засмотрелся и выразил свое восхищение. Мои сразу успокоились, а то ведь волновались и боялись, что их никто не поймёт.

20-го и 21-го нас водили по Артеку - к развалинам древней Генуэзской крепости, к Пушкинскому гроту - говорят, что он нравился поэту, и я удивлялась, как всюду - в Ленинграде и в Москве, и здесь, в Крыму, живет память о Пушкине, словно был он здесь совсем-совсем недавно. Мы плавали на лодках мимо этого грота к артековским скалам в море - Адаларам. Слушали артековские легенды.

Вечером 21-го, когда ребята уснули, к нам в комнату - а эта огромная комната вожатых была во дворце, мы пока жили там втроём - постучались Володя и Толя и вручили нам букет цветов магнолии.

- Откуда? - подозрительно спросили мы.

- Не из парка же, - ответили наши коллеги и, как выяснилось много лет спустя, - наврали: обманув бдительного сторожа, они немножко пощипали одну из самых нарядных магнолий.

- Светила луна, - рассказывал Толя Пампу тридцать три года спустя, - Володя стоял на моих плечах и аккуратненько вырезывал цветы из самой гущи, считая, что это пойдет дереву только на пользу.

Вечером того же дня Володе еще раз пришлось постоять на плечах у Толи. Мы втроем - я и мои соседки по эмирской дворцовой палате крымчанки Тася и Рузя - решили обследовать извилистые переходы в глубоких подвалах нашего дворца. Разумеется, нам казалось, что подвалы полны древних и страшных тайн. В узкие, низкие щели подвальных окон проникали голубые блестящие мечи лунного света. Вдруг послышалось тяжелое дыхание и чьи-то шаги и появилась огромная белая фигура. Мы заорали так, что фигура переломилась надвое и оказалась… всё теми же Толей и Володей: один встал другому на плечи, и все это сооружение было накрыто простыней. Мы лупили парней кулачишками и вопили: «А если бы мы умерли от страху?!» Потом хохотали до слез, так со смехом и побежали к морю, где классический тихий свет луны не предвещал ни малейших бед, и казалось, что наша молодость и радость вечны, как луна и море. Мы были так молоды, свободны и счастливы.

Это было в ночь на воскресенье, 22 июня 1941 года.

Стремительно шли к концу последние часы, последние минуты счастливой мирной жизни.

Мы не зажигали костра в этот день.

Не состоялся праздничный концерт.

Я не узнала, что такое - пионерская работа в мирные дни.

В этот день началась военная жизнь Артека.

В три довоенных дня мы получили внешнее и поверхностное впечатление об Артеке.

Четыре военных года научили нас быть артековцами на всю жизнь.

 

|  «  |  6  |  7  |  8  |  9  | 10 |  »  |