«Мой Артек», Н.Храброва


12

Тихий Дон. Всё ещё лето 1941

Из Мцыри через Москву мы уехали на юго-восток, сначала в Сталинград, потом в донскую станицу Нижне-Чирскую. Руководство Артека совместно с ЦК ВЛКСМ и Курортно-санаторным управлением выбрало это красивое, уютное место вот почему: отсюда было близко к южному берегу Крыма, к Артеку – мы ведь собирались вернуться туда после Победы. Тон в отряде задавали Иван Заводчиков, Арвед Паэорг, Игорь Сталевский и Юра Кулешов. Ретроспективно можно сказать, что я, в какой-то мере попустительствуя им, «ходила по тонкому льду»: они были до такой степени изобретательны на шалости, что представляли бы для меня грозную опасность, если бы их выходки не были веселыми и не развлекали ребят, никого не обижая.

На фоне общей серьезности они представляли собой несколько легкомысленную четверку. Благовоспитанные девочки и из моего, и из других отрядов их осуждали. Мои коллеги-вожатые, с одной стороны, сочувствуя мне (ай-яй, какие трудные мальчишки), с другой стороны, порицали меня: нельзя, мол, их распускать.

Как найти тонкую грань между допустимыми и недопустимыми шалостями? Мне кажется, что эта сложная педагогическая проблема решается в известных обстоятельствах просто - если шалости никому не причиняют зла, почему же не разрешить детям быть детьми?

Если я чувствовала, что они начинают перехватывать «через край», напоминала:

- Ну что же вы, война ведь идёт...

Они опоминались сразу. Вечером в такие дни я находила на своем окошке букетик степных сиреневых бессмертников - это означало, что какой-то из наиболее провинившихся сорвиголов извинялся в галантной форме, не обнаруживая себя, но вину свою признавая.

На педсоветах по поводу моих взаимоотношений с пресловутой четверкой коллеги неодобрительно покачивали головами, но все же нашаливших из других отрядов направляли «на исправление» в наш отряд: это было нечто вроде букетика иммортелей со стороны педсовета, так мне теперь кажется.

Время подтвердило мою правоту. Судьбы этих ребят складывались по-разному. У Арведа Паэорга жизнь оказалась пестрой, со срывами и взлетами, но он выстоял и преодолел все срывы, живёт в Таллине, работает художником-оформителем на производстве. Игорь Сталевский работает в Ростовской области, в совхозе. Юра Кулешов и Ваня Заводчиков стали учеными в сфере самой современной техники.

В те летние дни 1941 года определилось мое место в Артеке, я начала утверждаться в своих педагогических позициях. Сложились, как и у каждого пионервожатого, педагога, воспитателя, индивидуальные отношения с ребятами, они переходили из отряда в отряд, их доминантой было доверие и доброжелательность.

... Раннее утро. Просыпаюсь с помощью «внутреннего будильника» в своей крохотной комнатке - только койка и табурет у изголовья умещаются, а мне больше ничего и не надо. Выглядываю в окошко. Сквозь кроны яблонь и груш пробиваются первые лучи степного рассвета. Над Доном поднимается утренний парок. Острая мысль - как было бы здесь спокойно и дивно хорошо, если бы не война - опять, как и каждое утро при пробуждении, пронзает меня. И исчезает, вытесненная мыслями о предстоящих утренних делах. Я сегодня дежурю по лагерю. Это значит, что сейчас же надо встать, поглядеть, проснулся ли мой отряд - он дежурит вместе со мной. Мальчишкам пора на кухню - нарубить дров, растопить плиту. Слышу - они встают, выходим вместе. Из другой дачки появляются умытые, в белых артековских блузках и шортах девочки. Блузки и шорты стираются в мягкой донской водичке каждый вечер, их у ребят по две смены. Галстуки каждый же вечер накручиваются на никелированную спинку кровати - кто-то изобрел прекрасный простой способ держать их постоянно разглаженными. Как только мы осели на Дону, ребята стали прямо-таки щеголями, и щегольство чистоты и аккуратности стало артековской модой на все оставшиеся годы. Мода эта идет от Тоси: ее белая блуза и галстук служат всем нам образцом. Девочки всё же украшаются деталями вроде как-то по-особому заплетенных кос, по-спортивному подвернутых шортов, платочками в кармашках. В таком виде девочки моего отряда шествуют на кухню - в помощь постоянной кухонной бригаде. Эта бригада уже на месте - под руководством трёх-четырёх оставшихся нам в наследие от дома отдыха женщин - отличных поварих и официанток - дежурные ребята режут хлеб, крошат овощи, накрывают столы. Здесь все в порядке. Возвращаюсь из столовой в лагерь, бужу Борю Макальца - семь часов, пора!

- Вставай, вставай, вставай! - сигналит Боря. Лагерь просыпается, на каждое из дальнейших действий отведены считанные минуты: надо накрыть кровати, да так, чтоб комар носу не подточил. После завтрака я с санитарной бригадой пойду проверять и буду придираться - опрятные кровати и чистота в комнатах входит в общелагерное соревнование, от каждодневного порядка зависит первое место отряда; надо успеть на площадку для утренней гимнастики, после которой сразу же будет линейка, рапорты, старший вожатый распределит отряды на работу; хорошо подтянутым строем и лучше, если с песней, надо поотрядно, без толкотни вовремя войти в столовую.

В степи началась уборка хлеба, в пойменных садах и на бахчах надо убирать фрукты, виноград, арбузы. Старшие отряды - первый и второй - пойдут в поле, мой третий и следующий за ним по возрасту четвертый - в сад. Сегодня колхоз попросил в поле побольше ребят, старший вожатый сообщает об этом и командует:

- Добровольцы, вперёд!

Добровольцы могут быть, естественно, только из моего дежурного отряда, и тут происходит минутная заминка - кому же хочется добровольно идти в поле, если там - одно зерно, а тут в садах - яблоки, груши, сливы и, главное, виноград! Я шепчу «мушкетерам»:

- Между прочим, не мешало бы...

- Ещё чего, - шёпотом же отзывается Арвед Паэорг, или «Спец», прозвище идет оттого, что Арвед, если нужно кого-то похвалить, восклицает: «Спец!»

- Ох, не хочется, - признается Юра и хитрит: - да и дежурить ведь надо...

- Мало чего не хочется, - шипит Игорь, я так и знала, что поддержка придет с этой стороны.

- Третий отряд?.. - вопросительно обращается к нам старший вожатый.

- Ох и лодыри, ну и лодыри, - шепчу я.

Четверка выходит вперед, за ними остальные мальчишки и девочки тоже.

- Стоп, стоп, - уже возражаю я, - а кто дежурить будет?

Оставляем нескольких человек для дежурства, остальные пойдут в поле.

- Мо-лод-цы! - одобрительно скандирует лагерь.

После завтрака с общелагерной санитарной бригадой иду проверять палаты и за плохо прибранные кровати в тетрадке, в сложной сетке ежедневных оценок пытаюсь кое-кому их снизить. Дежурные по палатам мечут гневные взгляды - не на меня, на дежурного вожатого нельзя, не на виновников - с виновниками разговор будет потом, - а на проверяющих пионеров-санитаров.

- Несправедливо! За свой отряд болеете, оценки занижаете! - несутся обвинения. Мы, как представители арбитража, ведем себя непреклонно и ни в какие пререкания не вступаем - это ниже нашего достоинства. Но на коварство присутствующих, которые кидаются с запозданием поправлять косо лежащие одеяла, как бы не обращаем внимания - лишь бы все было в порядке, а сумма оценок в течение дня пять раз успеет измениться.

Потом провожаю ребят на работу и, если уж на поле едет с ними старший вожатый, мне туда ехать незачем, продолжаю надзор за порядком в лагере - на кухне, где моют посуду и где пробиваются первые признаки обеда; в прачечной, где нагревает воду наша прославленная, никаких трудностей не боящаяся, всеми глубоко уважаемая прачечная бригада - от нее зависят наше здоровье и чистота и, следовательно, красота. На оставшиеся два часа топаем с поредевшим отрядом в соседнюю станицу Суворовскую - рыть картофелехранилище. Рыть легко, грунт сухой и сыпучий, мы работаем быстро, и Сергей Иванович - председатель колхоза и участник гражданской войны, не попавший на эту войну потому, что еще на той потерял руку, и глубоко переживающий свое неучастие - хвалит нас.

- Тебя как зовут, девочка? Ну, тебя, которая постарше и без формы, - спрашивает он.

Я соображаю, что вопрос относится ко мне, и с чувством оскорбленного достоинства поясняю:

- Я не девочка, а пионервожатая, прошу обращаться ко мне на «Вы». (Откровенно говоря, мне приятно, что Сергей Иванович, с первого дня войны надевший и ни в какую погоду не снимавший за участие в революции полученный боевой орден Красного Знамени, говорит мне «ты», но не при ребятах же!)

- Ох, извините, понимаю, - торопится Сергей Иванович, - так я хочу спросить - не придете ли вы к нам и завтра поработать?

- Придём!

К обеду на сладкое поданы рассыпающиеся алые куски арбузов, выданных подсобным хозяйством бывшего дома отдыха лагерю в награду за хорошую работу наших ребят на бахче. Как, теперь у нас в чести тот самый, нелюбимый в мирное время абсолют, он стал абсолютно тихим часом! Сон после работы сладок и необходим. Я во время абсолюта иду купаться - ребята научили меня плавать, и я уже перемахиваю туда и обратно неширокий в этом месте Дон. Ребята купаются после абсолюта. Теперь я по собственному опыту знаю, что это неопасно, и особых строгостей не придерживаюсь. Поглядывая на них, я думаю о том, что они несмотря на войну хорошо развиваются - загорелые, мускулистые от работы. И от работы же - увереннее в себе. Только у некоторых от злоупотребления сладчайшим донским виноградом появляются аллергические пузыри. Но не запретишь же... Потом, в следующую за этим летом трудную зиму, донской виноград поможет ребятам не болеть. Виноград доставляется к нам в столовую в огромных плетеных корзинах - самый спелый, тот, что именно из-за спелости не дойдет до госпиталей, до уходящих на фронт эшелонов с бойцами...

После обеда мы снова идем в Суворовскую, пойдем туда и завтра, и послезавтра, пока не выкопаем всех нужных станичному хозяйству овощехранилищ. Некоторые занимаются отрядной работой: читают, репетируют самодеятельность, занимаются спортом - 3-го августа мы проведем то, чего не удалось сделать в Крыму: откроем летний артековский сезон 1941 года. Будет торжественная линейка, будет костер и концерт самодеятельности у костра. Отнюдь не только песни и пляски, у нас в Артеке о таком простеньком концерте судят пренебрежительно: «Два притопа, три прихлопа!» Гене Гружите и Марите Растекайте, будущая заслуженная артистка Литовской ССР, прекрасно на русском языке разыграют несколько литовских народных шуток-комедий, Оля Брейтман и Яша Бергер из белорусской группы будут читать стихи Маяковского, Маршака, Веры Инбер с таким мастерством, что впоследствии их одобрят профессиональные чтецы, в большом количестве будет представлена спортивная гимнастика и даже акробатика, Виктор Пальм покажет своего «дрессированного зверя», который будет в дальнейшем превращаться из лошади в верблюда и ещё в кого-то, не имеющего названия, и по команде Виктора показывать разные «волшебные» номера вроде производства метлы из зубной щетки, а также плясать - то на четырех, то на шести ногах в подозрительно знакомых ботинках. Но ботинки - ботинками, а зверь такой смешной, что мы в него верим и хохочем.

Мы, вожатые, стараемся научить ребят всему, что сами умеем, и главное, помочь им показать лагерю то, чему они научились в своих школах. Без скидки на возраст, на войну теперь могу сказать: самодеятельность в Артеке была по-настоящему художественной. Эстонские ребята тоже были на высоте, о чём речь пойдёт дальше.

Репетиции идут и после ужина, до самой вечерней линейки. Я обнаруживаю у себя на окне букетик из спелых колосьев и жестких степных васильков, а также горсть терпких, напоминающих северную черемуху терновых ягод: значит «лодыри» вернулись, наработавшиеся, загорелые и запыленные, и все осознавшие.

Вечерняя линейка заканчивается традиционным:

- Над Доном ночь спускается, Артеку спать пора...

Заканчивая дежурство, хожу по всем отрядам, по всем дачам - смотрю, как они умываются, тщательно готовят к утру свои нехитрые костюмчики и галстуки, как бережно научились обращаться с мылом и полотенцами. Существенные (существеннейшие!) мелочи - умение бережно обойтись малым. Без этого натерпишься беды на войне, будь ты хоть и в глубоком - пока еще - тылу…

Над степью восходит луна. Развожу по постам ночных дежурных, слежу, чтобы они потеплее оделись - ночью могут озябнуть. Они будут меняться каждые два часа. В дежурствах - двойной смысл: и в лагере порядок, и ребята привыкают к ответственности за этот порядок в своем доме. Дежурства не вызывали ни в ком досады, и мало кто засыпал на посту; при введении начальник и старший вожатый произнесли веские слова, дежурство проходили все, на посту чувствовали себя ответственными за всё и за всех. Позднее, в Сталинграде, я однажды услышала, как, перефразировав известную песню пограничников предвоенных лет: «А я не сплю в дозоре на границе, чтоб мирным сном спала моя Москва», молдавская девочка Женя Чебанова мурлыкала сама себе:

- А я не сплю в дозоре в коридоре,
Чтоб мирным сном спала вся детвора...

В полночь вместе со старшим вожатым проверяем посты, смотрим, как меняется наш бравый караул. Дежурят старшие, Володин первый отряд. В ту ночь я услыхала от ребят впервые:

- Спокойной ночи, Володя, спокойной ночи, Нина. Идите спать, все будет в порядке, если понадобится - позовём...

- Спокойной ночи, ребята!

- Не без покровительственных ноток отпустили нас, заметила? - говорит Володя, когда мы отходим от ребят. - Взрослеют.

Это было время полной отдачи сил. Мы, вожатые, вставали в шесть утра - за два часа до подъема надо было успеть привести в порядок свою комнату и скудный, тем более нуждающийся в порядке гардероб. И надо было подумать о том, чтобы наступивший день был добрым и интересным для ребят. Потому что до конца этого дня, до двенадцати часов вечера, думать будет уже некогда.

Начало и конец июля 1941 года были для нас непохожими - если в начале мы поддавались тревоге и тоске, то в конце у нас складывался коллектив и создалась первоначальная модель нашей жизни, девизом которой молчаливо и единогласно было принято мужество.

Складывался коллектив... Сам собой? Нет, так не бывает. Много лет спустя после войны я спросила Гурия Григорьевича Ястребова:

- Что было для вас образцом устройства нашего безупречно работавшего коллектива? Может быть, макаренковская коммуна?

- Нет, - ответил он. - У Макаренко были ведь беспризорники. У нас - лучшие в стране пионеры. Откровенно говоря, я и сам не очень-то хорошо представлял себе вначале механизм будущего военного Артека. Всегда помнил о трех китах: порядок, труд, интернациональная дружба.

Чувства товарищества и интернациональной дружбы нам хватило на долгий, проверенный четырьмя десятками лет, срок: с первых дней нашей встречи до сегодня. У нас бывают традиционные сборы, ради участия в которых наши бывшие дети, оставив своих внуков на попечение родителей, пересекают страну из конца в конец. Бывает, мы просто ездим в гости друг к другу. В один осенний день, когда Тося покинула солнечные края Одессы и приехала в Таллин навестить меня и, естественно, ребят, мы стали вспоминать, как мы воспитывали в ребятах чувство интернациональной дружбы: И было у нас обеих одинаковое впечатление о взаимоотношениях детей разных национальностей в Артеке: что детям от природы свойственно чувство интернационализма. В смене, которая началась 18-19 июня и длилась четыре военных года, были русские, евреи, эстонцы, литовцы, латыши, украинцы, белорусы, молдаване, одна немка из Киева и общий любимец всего коллектива казах Алеша Култыгаев. Вспоминая множество наших сложностей, мы перебирали разные бытовые, организационные, дорожные проблемы, ссоры между детьми и причины их – и не могли вспомнить ни одного конфликта, который произошел бы на национальной почве. Возможно, интернациональный тон задавали дети из РСФСР, Белоруссии и Украины – воспитанные в пионерском духе конца тридцатых годов, они были органически настолько далеки от национализма, что им просто не приходило в голову спрашивать - кто какой национальности, не говоря уже о том, чтобы какую-то одну национальность считать «хуже» другой. У этих ребят было прямо противоположное национализму отношение к своим новым друзьям из других республик: необычайная любознательность - а что представляет собой их культура, язык, обычаи? Если белорусы плясали свою знаменитую «лявониху», то на белорусском языке подпевали им все, слова зажигательных молдавских песен мы помним до сих пор и поём на своих встречах, и большинство русских, украинских и белорусских ребят запомнили несколько десятков обиходных эстонских слов.

Разумеется, общим для лагеря языком был русский, и эстонские ребята не были замкнуты в своем отдельном отряде, а в соответствии с возрастом распределены по всем отрядам. Но когда наступали праздники, а праздники государственные и школьные мы устраивали для ребят обязательно, стараясь почаще радовать их - традицией этих праздников были концерты, на которых каждый из ребят показывал свое национальное искусство. Мы поддерживали в них память о родных песнях и танцах, создавали возможность чтения на родном языке - в частности, для эстонских ребят через эвакуированный в Москву ЦК ЛКСМЭ, выписывались эстонские молодежные газеты. Каждый своеобразный, понравившийся концертный номер встречался взрывом коллективного одобрения и в дальнейшем исполнялся всеми. Все четыре военные года Артек жил одной семьей, с общими радостями и огорчениями, с общими интересами, с общим настроем доброжелательности друг к другу. Вожатым в общем процессе воспитательной работы ни разу не пришлось специально выделять проблему интернациональном дружбы - она была естественным состоянием и естественным способом общения детей друг с другом.

Вот так и получилось, что коллектив из трехсот детей под руководством двух взрослых - начальника лагеря и врача - и четырех молодых, комсомольского возраста, людей не только целым и невредимым выбирался из прифронтовых районов, но мог организовать жизнь и воспитательную работу так, что стал как бы маленькой моделью общества, объединенного общей идеей, общими интересами, общим трудом и стремлением к знаниям. Общаясь между собой на одном языке, этот интернациональный детский коллектив сумел сохранить свои национальные языки и народные обычаи, создать в своей среде то, что мы называем взаимопроникновением культур. И дружбу, начавшуюся в четыре суровых военных года, смог сохранить на всю жизнь, несмотря на расстояния и различие профессий. Вот повод для серьезных размышлений, для обстоятельных социологических исследований!

 

|  «  | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 |  »  |